Елена старостина

Чтоб видеть Cолнце

(Несколько разрозненных соображений

по поводу живописи Е. Старостиной.)

Непритязательное и ничем не примечательное на первый взгляд название выставки на фоне трескучих газетных заглавий в стиле сальто-мортале.

Между тем это слова древнегреческого философа Анаксагора “Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце”, которые в свою очередь использовал Константин Бальмонт в своей книге символов “Будем как Солнце.”

 

“Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце

И синий кругозор.

Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце

И выси гор...”

 

Художница Елена Старостина, развернувшая выставку своих живописных работ в галерее “На Песчаной”, выбрала этот эпиграф не наугад.

Современная живопись болеет. Она вся - в перхоти социального абсурда и язвах разногласий всех со всеми. Она болеет вместе со страной: всеми болезнями переходного периода - от развитого социализма к первобытному капитализму. Она болеет вместе с художниками - летописцами этого патологического времени, похоронившего под земным неземное.

И мы, посещая выставки и вернисажи, вместо того, чтобы выздоравливать, вновь и вновь погружаемся в свои болезни, и чувствуем смертельную усталость и безысходность.

Тем неожиданней в этом “бурлацком стоне” звучат полотна Елены Старостиной.

В тридцатых годах прошлого столетия, затем в конце сороковых и пятидесятых была такая жгуче-радостная живопись. Но ее творили взрослые дяди по приказу и под кнутом. За это они сладко ели и пили, удобно и просторно жили.

Елене никто не приказывает. Она творит о том же, но по велению души.

За всеми невзгодами и несуразностями нашей нынешней жизни, она, как в детстве, видит божественную высшую гармонию вещественного мира, его внутреннее светлое наполнение.

Она возвращает миру его первородство и восстанавливает детскую радость бытия, чистоту мира, его полноту и незамутненный восторг творением Божьего промысла.

Она восстанавливает рай детства, когда каждая минута одухотворена гармонией с Создателем, и нет нечистоты, мирской суеты, когда тающее на языке мороженное рождает блаженство и божественную отрешенность от проблем и противотанковых ежей взрослой жизни.

Ее живопись - как чайная церемония, когда за простыми повторяющимися действиями и предметами, мирными звуками журчащей воды мерцает неведомый расширяющийся Космос, и происходит чудо: рытвины и колдобины повседневной суеты теряют свое фатальное значение.

Она очищает человеческий мир от грязной кожуры современности и прозы, губительных страстей и отношений, и открывает глазу мир прекрасного, который сквозит даже в обыкновенной пуговице.

Тем слепым, о которых говорил Христос: имеющий глаза да видит, она открывает Солнце Божественного милосердия, которое всегда прекрасно и постоянно, как восход и закат.

В ее живописи нет разъятия и анализа, нет патологоанатомии, но есть полнота, которой нам не хватает, когда избыток телесной полноты творит дистрофию души.

В ее живописи нет страдания. Но желающий найдет его, когда посмотрит на ее подсолнухи и подумает - Господи, как далеки мы от совершенства.

В ее картинах свет и покой. Ее картины - это реабилитация в санитарной чистоте госпиталя или 21 один день санаторного dolce far niente. Это Создатель в день седьмой или вечером каждого своего дня от первого до седьмого. Это любование своим творением.

Таковы ее пейзажи и натюрморты.

 

Городской цикл. Нынешняя Москва - это проза жизни, когда капиталистический Молох вытесняет из центра простых москвичей, их архитектуру, дворы и магазины. Он выветривает дух златоглавой и белокаменной России на периферию и обочину, в маргинальные прерии, где носятся голодные вороны, чайки и галки. И Москва превращается в чужой и алчный мегаполис, жаждущий вытрясти ваши карманы, а вас, как ветошь и карманный придаток выбросить на задворки во имя неведомой социальной справедливости.

Елена наполняет этот мутирующий город поэзией, пытается одомашнить его, превратить в любимую грядку своего имения. И вот Замоскворечье предстает как янтарная виноградная гроздь церковных куполов, окруженных сусальным маревом крыш и небес, купеческая Пятницкая - готическим кварталом скандинавской столицы, а Стрелка, разумеется, без своего новоявленного сторожа-реформатора, выглядит как клумба некоего сказочного Чудного Града.

Эти манифестации - есть не что иное, как желание удержать отдаляющийся город, вернуть его в родное лоно.

Желание художницы обречено на поражение - город будет уходить, потому что такова его нелегкая судьба, пусть внешне и парадная. Главное же, чтобы душа не ушла вместе с ним и не иссохла в иноверии.

 

Еще один городской цикл: Гамбург. Морские гавани. В картинах Старостиной нет грозы и неуюта северного моря, нет лязга агрессивного железа, нет борьбы, нет победителей и побежденных, есть ритмичный размеренный труд, обеденный перерыв и рекреация. Небо, море и железо пребывают в свадебной гармонии и радости узнавания.

Кажется, что “неметчина” близка нам, ибо население ее портов - рыбаки, мотористы и судовладельцы, разговаривают на понятном нам языке. Они - как мы, и нет никаких барьеров.

 

Многие художники боятся традиции и начисто выметают ее следы из своего творчества, изгоняя ее как проказу или родимые пятна. Цель - чтобы не быть похожими ни на кого и не прослыть эпигоном; чтобы, будучи хвостом кометы, получить должность ее головы и самому стать традицией - заложить основы нового стиля, школы и академии.

Елена Старостина традиций не боится, поскольку, как всякая женщина-мать она строит свой мир на прочном фундаменте. Она не изгоняет традиции, а обихаживает их, чтобы они полюбили ее мастерскую и мольберт. Она поливает их и взращивает, благодаря чему на крепком стволе преемственности процветает побег ее самобытности.

Не будем говорить, какие традиции и аллюзии читаются в полотнах Старостиной и что пополнит энциклопедию “новых выразительных средств”. Все на поверхности. Это - русская реалистическая живопись 19 века с ее модуляциями в русский импрессионизм и домашний кубизм. Творчество Е. Старостиной - один из немногих лучших образцов женской живописи, которая обихаживает окружающий мир как свой будуар.

Колорит ее работ прозрачен, свеж и прохладен. Это не изнуряющий июль и август, не пряный сентябрь. Он - май и июнь, когда море еще холодное, но уже изумляет своей синевой и нежным шелестом студеных еще волн.

Но не будем спешить с выводами. Есть несколько работ - откровенно и наотмашь языческие. Кажется, что в тот момент, когда Гоген писал своих знойных таитянок, наподалеку сидела Лена Старостина со своим мольбертом. В результате родилось несколько экваториальных полотен со всеми признаками медвяной духоты, расслабляющей истомы и ожидания прохладного вечера, наполненного ритуальными играми и изнуряющими репродуктивными обрядами. Таковы работы ...

Разумеется, художница прекрасно владеет основами изобразительной драматургии, ей не чужды понятные всем сюжетные построения. Но есть такие работы, в которых смысл входит в картину не по дорожке рафаэлевой перспективы, и не выходит из нее путем перспективы обратной - иконографической. За счет высокой и незримой линии горизонта (где-то в области темени зрителя) сюжет вываливается как из самосвала и погребает вас. (“Яблоки в траве”). Источника света - неба или блика - в этой картине нет. Но работа все равно не декоративна. Свет внутри яблок и в зарослях мокрой утренней травы, что рождает навязчивую ассоциацию с Яблочным Спасом.

 

В картине “Лебеди” композиция та же, но это совсем другая история. Откровенно физиологичное полотно. То ли утро, то ли вечер - не важно. Важно, что - переходное состояние, зал ожидания, предгрозовое томление, предвкушение тантрического совокупления. Пожалуй, это посильнее будет конвульсий древнегреческой Леды в объятиях Зевса.

 

Бессмысленно рассуждать о том, как художница кладет краску и тени, как формирует объем и обживает пространство полотна. Это область интимного. И все же: она не выписывает картину как ассигнацию. В манере художницы есть высшая небрежность: несколько прихотливых арабесок кистью и - предметы оживают и пульсируют. Такое мастерство - обычный спутник седин, но художница только вступает в пору своей зрелости, что не может не вызвать известной зависти Сальери.

 

В стилистике художница – не вегетарианка. Она примеряет на себя разные стили, как модель - наряды. Каждому стилю она стремится сообщить свою приятность и пластику.

Для нее характерна некоторая всеядность, которая больше присуща поиску своего амплуа. Должно быть, это болезни роста. Пройдет время, и в каждом стиле она будет как дома. А пока – вулканирующее рождение планеты под названием «Живопись Елены Старостиной».

Когда-нибудь она начнет твердеть и остывать, и каждый историк и искусствовед получит свой жирный кусок того или иного периода ее творчества, и будет находить в нем пласты философии и прочих полезных ископаемых.

 

Но уже сейчас творческие ресурсы художницы впечатляют. Придите в галерею на Песчаной и убедитесь в этом, заодно излечившись от хандры, увидев Солнце.

 

Н. Шумейко